Татьяна Леонтьева

Бог тревоги

Антон Секисов
Бог тревоги

Другие книги автора

Стать Секисовым

В 2012 году писатель Евгений Алёхин разочаровался в сотрудничестве с крупными издателями и основал собственное издательство — «Ил-music». Вернее сказать — самиздат. Там он предполагал выпускать свои книги и книги друзей-литераторов. Это был настоящий андеграунд — не идеологический, но коммерческий. Навряд ли удавалось на этих книгах что-то заработать, главным было — открытие новых имен, публикация свежей прозы молодых писателей, которым не так-то просто найти читателя.

Первые книги подготовлены были чудовищно, однако на высоте оказался сам выбор Алёхина и его вкус. Произведения, выходившие в «Ил-music», в большинстве своем были очень талантливыми. Алёхин действительно открывал новые имена.

Такими открытиями стали первые книги Кирилла Рябова, Ильи Леутина и Антона Секисова.

Со временем сил у Алёхина на этот проект оставалось всё меньше, но его авторы не пропали с литературного горизонта, и сейчас мы можем наблюдать, как складываются их писательские судьбы. Кто-то перекочевал в «Книжную полку Вадима Левенталя», а вот у Секисова вышла книга в «Лимбус-Прессе».

Первая половина романа «Бог тревоги» написана в жанре автобиографической прозы, в которой зазора между героем и автором практически никакого нет (к слову сказать, я считаю это достоинством, а не недостатком). Эта часть рассказывает, как москвич Антон Секисов, писатель и журналист со стабильной зарплатой, в тридцать лет переживает кризис среднего возраста, а заодно и творческий кризис. Он хочет писать — но писать в сытой Москве ему не о чем. И потому он принимает решение переехать в Питер — там он надеется вести образ жизни писателей алёхинского круга — снимать какую-нибудь убитую квартиру, не работать, гулять, тусоваться, посещать культурные мероприятия, пить, любить женщин. Ну и, само собой, творить. Писать, писать и писать — Питер наверняка будет подбрасывать интересные сюжеты. Не то что Москва.

В мечтах и планах Секисов даже называет свой будущий роман «первым романом» — видимо, предыдущие книги не в счет, даже «Кровь и почва». Автор недоволен достигнутыми результатами. Он хочет написать настоящую вещь.

Далее, я предполагаю, в реальности произошло следующее. Секисов действительно переехал в Петербург, освежил писательские связи, нанес визиты, попил, погулял, посетил кое-какие культурные мероприятия и даже немного полюбил женщин. Но сюжет не родился. Тогда автор поступил вот как: он описал в реалистическом ключе все интересные эпизоды из этих петербургских встреч, а поверх взгромоздил какую-то мистическую выдумку. Как будто вдруг его героя (тут уже нельзя сказать, что он равен Секисову) начинает преследовать некий поклонник… который позже оказывается его двойником… не то живым, не то мертвым… Как будто в «Википедии» кто-то пишет о герое статью… и указывает дату смерти… Откуда-то всплывает фотография могилы… И всю вторую половину книги герой бродит по кладбищам в поисках этой могилы… А потом убивает двойника…

Автор пишет роман о том, как он пишет роман. И доверчиво (или кокетливо?) делится с читателем своими сомнениями: «Собственная могила и сумасшедший фанат, все это детский сад…», «Сложно было представить более пошлый ход, чем появление в романе о Петербурге… собственного двойника».

Кажется, автор ждет, что сейчас читатель хлопнет его по плечу и скажет: «Всё нормально, чувак! Ты круто придумал!» Но увы. Это действительно детский сад. И действительно довольно пошлый ход. Ну, пусть не пошлый, но банальный.

Конечно, мне могут возразить: это не банальность и не вторичность, это традиция. Это петербургский миф, который, слава богу, вот так обогащается силами молодых литераторов. Аллюзии, лейтмотивы и прочее. Но аллюзии и лейтмотивы хороши, когда они, опираясь на литературные образы предшественников, образуют какие-то новые смыслы. В противном случае, если смыслы не образуются, оказывается, что автор просто демонстрирует свою начитанность: вот и Гоголя он читал, и Хармса, и даже Андрея Белого.

У Секисова новые смыслы, к сожалению, не образуются.

Думаю, сам автор затруднился бы ответить на вопрос, что он хотел выразить своей историей про двойника. Какова связь между этой искусственно привнесенной мистикой и изначально реалистичной фактурой? Если уж вводить фигуру двойника, то она должна олицетворять какую-то проблему из жизни героя. Вот у него кризис среднего возраста: он на пороге выбора между зрелым поведением (работа-семья-дети-ипотека) и «вечной молодостью» (вписки-алкоголь-нестабильность-творчество-свобода). Согласно этой дилемме двойник, наверное, должен был объявиться в оставленной Москве. Двойник, женившийся на порядочной девушке и взявший, например, ипотечный кредит. Это было бы логичнее.

Но Секисов действует наугад, как придется. Инфернальный Питер — значит, пусть будет какая-то мистика, какой-то петербургский текст. Однако такую мистику можно было сочинить и сидя в московской библиотеке, а то и вовсе не выходя из дома. На основании курса литературы, прослушанного в университете. Ехать в Петербург для этого было не обязательно.

Граница выдуманного и невыдуманного в романе, к сожалению, очень заметна. Первая часть о буднях писателей — интересна, жива, увлекательна. Вторую часть после первой и читать-то как-то неловко.

Теперь стоит сказать о потенциале, который в книге явно присутствует.

Справедливости ради необходимо подчеркнуть, что Секисов дружит с языком и в литературной стихии чувствует себя свободно. Одаренность автора очевидна. У Секисова поэтическое восприятие мира, он мыслит образами, легко порождает уникальные метафоры и сравнения. И сравнений этих — в меру. Речь естественна, не нарочита. Есть и чувство юмора: некоторые фрагменты вызывают у читателя приступы смеха. Например, описание встречи с преподавательницей литературы, когда герой предстаёт перед ней с подбитым глазом и под действием наркоза после визита к стоматологу. Или сценка, в которой Максим Тесли нарывается на кавказцев и получает оплеуху, в результате которой у него выпадает контактная линза. Это и правда смешно.

То есть всеми инструментами для создания прозы Секисов владеет. Он уже далеко не новичок в писательском деле. Остается одна проблема, которая и легла в основу романа: о чем писать. Как найти свою тему. «Значит, у тебя есть потенциал. Просто нужно найти ему вектор», — говорит Секисову Леха Никонов, гадая на картах таро.

Но Секисов смотрит в пространство, в никуда, вместо того чтобы оглянуться внимательнее и взяться за то, что у него получается по-настоящему хорошо. Вот вся эта писательская шатья-братья в первой половине книги — ведь что ни зарисовка, то художественная удача. Секисов мастер психологического портрета, умело работает с эпизодом и уверенно выводит характер героя, его речь, говорящие детали быта… А если учесть, что с каждым из этих писателей (Айрапетян, Алёхин, Тесли, Сперанский, Рябов) Секисов проводил не день-два, а дружит много лет… То получается, что материала хоть отбавляй. Почему бы не написать сборник рассказов или очерков о друзьях-писателях? Мог бы получиться замечательный современный «Алмазный мой венец». Или «На берегах Невы».

Но отчего-то Секисов не глядит в эту сторону. Возможно, его смущает то, что эти писатели сами горазды писать о себе от первого лица. Но этого не стоит бояться. То, что он подмечает за своими друзьями, — это именно его взгляд, и взгляд этот самоценен и интересен.

Возможно, есть и другая причина: Секисов не хочет быть летописцем и находиться в тени выдающихся личностей. Он сам хочет быть героем с ролью первого плана.

Кстати о ролях и о двойниках. В 2015 году Алёхин задумал снять сериал «Русский лес» о жизни этой вот самой писательской компании. Однако в кино он отошел от своих литературных методов, при которых все реальные люди выведены под своими именами и события передаются с максимальной достоверностью. Алёхин устроил какие-то рокировки, и в первой серии Алёхина играл именно Секисов, а сам Алёхин — кого-то другого, кажется Маевского.

Так Секисов побыл в роли Алёхина — и вот откуда стоило бы развивать мотив двойничества, если уж на то пошло. Отчасти этот опыт отразился в сборнике Секисова «Через лес». А в «Боге тревоги» тема болезненной дружбы с Алёхиным тоже поднимается, но, к сожалению, между делом. Хотя из этого материала могла бы вырасти полноценная история.

Если сместить внимание с собственной персоны на характеры окружающих, найдется множество продуктивных сюжетов. О литераторах-неудачниках великолепную книгу написал, например, Марат Басыров («ЖеЗеЭл»). «Книги мертвых» об ушедших современниках писал Лимонов. Так что зазорного тут — ровным счетом ничего.

В своем переезде Секисов как будто пытается стать другим человеком с другим опытом. Он ищет не лучшей доли, как Алёхин или Сперанский, в свое время переехавшие в столицы из провинции. А худшей. Опыт «Бога тревоги» показал, что такой искусственный опыт поиска приключений непродуктивен. Секисов пытается из интеллигентного домашнего мальчика сделаться кем-то вроде своих друзей — эксцентричных, буйных, опасных, чтобы писать такие же буйные и опасные книги. Ему и хочется и колется, но с первой же передрягой (получил в глаз от пьяного Тесли) его сразу же тянет обратно в зону комфорта.

Или вдруг Секисов примеряет другую литераторскую модель — мечтает «стать Снегиревым», который «умеет жить» и пишет крепкие книги и весомые посты.

А не надо ими становиться, этими писателями. Можно безболезненно оставаться собой, Антоном Секисовым, интеллигентным и нежным москвичом. А с буйными писателями можно дружить. За ними можно наблюдать. Со временем эти наблюдения могут лечь в основу по-настоящему интересной книги.

Я бы такую книгу прочитала с огромным интересом.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу