Алексей Колобродов

Токката и фуга

Роман Богословский
Токката и фуга

Другие книги автора

Swing и Стинг

Писать обычную рецензию на «Токкату и фугу» (М.; «Городец. Книжная полка Вадима Левенталя», 2021 г.) мне не слишком интересно.

Дело даже не в том, что я ознакомился с ней в рукописи, аттестовал автору как вещь неожиданную и неровную, и немного проконсультировал Романа по практическим вопросам – относительно одного покойного шансонье и особенностей подмосковной охоты. Что-то из моих рекомендаций он принял, что-то проигнорировал. Нормально.

Книжка, так или иначе, спровоцировала дискуссию – что всегда хорошо, но инвестировать в нее свои пять копеек мне кажется нецелесообразным – поскольку сам этот бизнес (хвалить за смелость, тематическую прошаренность, демонстрацию писательского роста; ругать за сюжетные ляпы и стилистические провалы) – в данном случае не слишком перспективен.

Конечно, никто не отменяет традиционного инструментария, но, сдается мне, «Токкате и фуге» нужны другие оценочные критерии. Категории даже.

В Нацбест-гонке 2019 самой скандальной номинацией оказался роман Упыря Лихого «Славянские отаку», и градус обсуждения был еще выше. Я тогда написал на Упыря рецензию феноменологического свойства (ссылка не саморекламы ради, а только для прояснения ситуации - http://www.natsbest.ru/award/2019/review/otakuj-ne-otakuj/). Мне представляется, что «Славянские отаку» и «Токката и фуга» образуют в современном руслите очень интересное свежее направление, исследующее новейший социально-бытовой контекст, формы и явления существования, ранее в серьезной литературе не отрефлексированные. В «Славянских отаку» - киберпанк, функционирование виртуальных комьюнити, паблик-секс, в «Токкате и фуге» - не просто родительский абьюз, но с уходом в хирургические решения и «транссексуальный инцест» ((с), Олег Демидов, номинатор Богословского). Прямо сказать, антропологические девиации. В этом смысле Упырь и Роман наследуют, конечно, не постмодернистам, но модернистам-шестидесятникам, Василию Аксенову и Ко, стилягам и коллегам, чей разрушительный этико-социальный функционал маскировался под эстетическое бунтарство.

(Вот поэтому хватит уже сравнивать Богословского с Сорокиным! Последнюю свою литературу Владимир Георгиевич издал года четыре назад, сейчас, в основном, дает комментарии, где «совок» и «постсовок» идут по пять раз на абзац. Прямо Борис Леонидович Пастернак в переделкинской форточке, «какое, милые, у нас…». Детвора, между тем, убежала, и далеко).

Собственно, всё, что я сказал тогда об Упыре Лихом, в той или иной степени применимо и к новому Богословскому. Повторяться нет желания, выскажу пару свежих соображений.

Будучи в прошлом сезоне куратором литературной мастерской для молодых (от 18-ти до 35-ти) литераторов, я обратил внимание на изрядное количество молодежных текстов, посвященных родительскому абьюзу, чаще материнскому – но здесь, видимо, чисто российская история – с ответкой, в том числе, на криминальную субкультуру с ее культом матери. В сетевых СМИ появляются рубрики, плотно набитые материалами по семейному насилию (причем, чаще в схеме именно «родители – дети») и бойкие медиаменеджеры соблазняют малых сих «поделиться своей историей». Будь я конспирологом, решил бы, что тут отработка внешней методички с атакой на одну из основных национальных ценностей, на разрыв базовых семейных и – глубже – родовых связей. Но видимо и как всегда, всё вместе, к внешнему вызову вызрел и внутренний запрос – чему свидетельство как раз интерес к болезненной теме у юных авторов.

Как остроумно заметила Аглая Топорова, литература по абьюзу и прочей психотравматике (нон-фикшн, автофикшн и худлит, последние нередко сливаются до жанровой неразличимости) становится влиятельным рыночным сегментом, впору заводить отдельные стеллажи в книжных, между дамскими романами и эзотерикой с единоборствами. Сказано точно, но никак не опровергает моей мысли об оригинальности «Токкаты и фуги» - она про другое.

Ну и соображение, так сказать, общественно-политическое. Понятно, что традиционалисты и охранители от «Токкаты и фуги» должны рычать, давясь проклятиями и, привычно путая автора с персонажами, объявить Богословского извращенцем и порнографом (с Упырем такое было). Однако, как ни парадоксально – это весьма «скрепное» сочинение. Есть верхний слой – повсеместный И. С. Бах, и есть нижний, всем понятный, иллюстрирующий до какой ничтожности и гадости может снизойти русский человек, получи те права, свободы и бабки, которые сопровождают конец истории в нынешнем «цивилизованном мире». По какой красной звезде мы сможем пустить их трансгуманизм и новую этику – вон даже Тарантино, насмотревшийся видов, в эпилоге нешуточно напрягся.

Ну, а что касается неровности и стилистического разбаланса текста, вынужден всё же повториться: литература подобного направления, как правило, не бывает совершенной или хотя бы ровной. Попытки снабдить свежий, чуть закипевший, общественный контекст эпическим измерением или стилистическим блеском обычно заканчиваются провалом, да и попросту неэффективны. Сам пейзаж и парад второй части романа (Александр Дугин, Стинг, Михаил Круг, Кончита Вурст, тот же Квентин) задают и объясняют вектор между памфлетом и комиксом. А этим жанрам опасна долгая и подробная рефлексия.

Поторопись, в смысле «поберегись!».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу