Наташа Романова

Эксгибиционист

Павел Пепперштейн
Эксгибиционист

Другие книги автора

Учебник невлипания

«Эксгибиционист» в данном случае восходит к слову exhibition, то есть выставка. А подзаголовок «германский роман» обусловлен многими факторами, самым очевидным из которых является тот, что описанная в нём выставочная траектория Павла Пепперштейна и группы «Медицинская герменевтика» пролегала по немецким землям.

«Писание мемуаров или автобиографий это тоже акт эксгибиционизма, и мне приходится преодолевать определенное внутреннее сопротивление, работая в этом Жанре. Ведь мне гораздо больше нравится наблюдать за чужими жизнями, чем излагать свою».

Не только автор, но и текст за ним вовсю сопротивляется тяжеловесной линейности автобиографического жанра. Следующие после неизбежных глав о детстве художника и свойственных этому периоду инсайтах описания арт-похождений, выставок и трипов перемежаются отрывками из медгерменетвтических бесед и «Мифогенной любови каст». А также стихотворными текстами (собственными и ближайших соратников), которые вряд ли были бы уместны в составе поэтической книги, но отлично идут в качестве интермедий, подобно маринованному имбирю в японской кухне. Концептуальный дискурс немыслим без словарей и списков, и здесь их тоже достаточно – перечни священных для «Медгерменевтики» книг, одежды из проекта капсульной коллекции (Платье «Ангел, съевший русалку», пиджак «Цивилизация святого пара») или неснятых фильмов, существующих в воображении автора (например «Бомж-следователь», «Ужас новостроек», «Город толстых» или «Sex Under Drugs»). Разумеется, большое внимание уделяется воспоминаниям о фигурах художественной сцены – как широкоизвестным звёздам типа Владислава Мамышева-Монро, так и нелепо пропавшим в истории, вроде одной половины одесского арт-дуэта «Мартыганы», любителя украинского борща и производства пластилиновых объектов. «Они сделали попытку переселиться в Москву, но потом что-то странное произошло. Видимо, не нужно было Игорю Стёпину расставаться с ложкой, которой он ел борщ. В какой-то момент в его руке вместо ложки оказалась вилка, и закончилось это скверно. По слухам, как говорит легенда, он убил кого-то этой вилкой и скрылся после этого в неизвестном направлении».

Из стен швейцарской тюрьмы, заказ по росписи которых выполняет герой «германского романа», из арт-резиденции в мрачном «Замке одиночества», построенном «в восемнадцатом веке для эротических развлечений герцога Баден-Вюртембергского» мы переносимся то в «республику счастья» Казантип, то в советские дома творчества, в детские годы автора. Одна из самых любопытных глав книги описывает переделкинские и коктебельские писательским структуры, а также их обитателей (Анастасию Цветаеву, которая «целиком и полностью попадала под определение «Баба-Яга», Арсения Тарковского, к которому «подъехать… на хромой козе было невозможно», Мариэтту Шагинян, «которая тоже была крайне злобной, ещё хуже, чем вышеописанные злобные старухи и старики»).

Достаточно в книге и метких жизненных наблюдений, например, по поводу животного мира. «Один раз кот моих знакомых по имени Пират уничтожил книгу пьес Ионеско с помощью своего шершавого языка. Это крупное и щедро опушенное животное пристроилось к раскрытой книге и яростно лизало ее страницы до тех пор, пока в толще книги не пролизалась огромная неряшливая дыра (...) в другой раз собака, которую Милена встретила зимой на холодных улицах Праги и привела домой, растерзала в клочья самодельное издание Хармса с оригинальными иллюстрациями Кабакова. Видимо, животные (во всяком случае, те, что живут рядом с нами) желают видеть в человеке существо логическое и отвечают актами вандализма на любую попытку людей культивировать в себе абсурдистское начало». С радостью подтверждаю, что это действительно так: единственной книгой, подвергнувшейся атаке со стороны зубов моего кота, стал сборник заданий ЕГЭ по русскому языку, а уж в нём абсурда и бессмыслицы столько, сколько и представить себе не могли никакие Беккет с Кафкой.

В длинном списке этого года я уже рассматривала произведения, повествующие о профессиях от первого лица – о врачах скорой помощи или о волонтёрах поискового отряда. Опыт одного из наиболее успешных представителей современного искусства, разумеется, ничуть не менее ценен. И он тоже может прийтись по вкусу не всем: если в описаниях врачебных будней триггером для жаждущего «доброго и светлого чтения» читателя является так называемая «чернуха», то «Эксгибициониста» противопоказано читать людям, чувствительным к чьей-либо врождённой привилегированности. Их вряд ли порадует история мальчика, который был назван «в честь Пауля Клее и Пабло Пикассо», проводил детство на фоне живописных пейзажей писательских резиденций и в мастерских самых важных художников своего времени, а после «не показавший господину директору ни одной работы, договаривается о большой выставке в легендарнейшем местечке Западной Европы!».

Самое значимое в данной книге, конечно же, не описание объектов медгерментевтических выставок, не байки о советских писателях и патриархах неофициального искусства, не сочные и красочные трипрепорты и даже не исходящая от текста расслабленная жизнерадостная витальность. История художника в «Эксгибиционисте» подаётся не как путь (в биографическом плане она как раз полна белых пятен), а как метод, и этот метод был обозначен ещё старшим поколением концептуалистов как «невлипание». Один из его аспектов – персонажность, мастерски освоенная ещё Ильёй Кабаковым и Виктором Пивоваровым: «собирается конструкт под названием «персонаж», которому всё это дело делегируется. Это может спасти рассудок человека. Выстраивается метапозиция, и возникает необходимый эффект отстранения, который решает сразу несколько проблем. С одной стороны, он решает терапевтическую проблему, препятствует сойти с ума. А с другой стороны, он решает эстетическую проблему – как вообще подавать, в каком качестве репрезентировать данный опыт».

Разделение между П.П.-художником и П.П.-писателем проводится в тексте напрямую, периодически появляется и «киношник» Пётр Петербург, выдвигающий технические требования на случай экранизации книги, да и сам псевдоним «Пепперштейн» восходит к роману Томаса Манна «Волшебная гора», вот и ещё один привет Германии. Читатель только начинает размокать в кислотном дискурсе, ознакомившись с рассказом о том, как употребили снадобье доктора Хоффмана, привезённое от самого Тимоти Лири, трое небезызвестных в арт-среде персонажей и ещё несколькими подобными историями, как автор заявляет: «я всегда с глубоким отвращением относился к идее психоделической революции (…) попадают пальцем в небо те обозреватели, которые, по причине собственной психоделической некомпетентности, называют некоторые мои тексты или рисунки «кислотными». Я всегда критически относился к кислотным эффектам и к радужной кислотной эстетике». Лоскутность, калейдоскопичность и внутренняя противоречивость текста «Эксгибициониста» абсолютно оправдана в том плане, что не даёт никуда «влипать» ни читателю, ни автору. Беседы и путешествия, инсталляции и рисунки, случайные встречи и прочные связи оказываются одинаково ценными и не имеющими значения. К каким печальным последствиям приводит чрезмерное влипание, можно узнать из главы, посвящённой съёмкам фильма «Звук Солнца».

Позицию автора можно прояснить, ещё не осилив и сотни страниц: «искусство всегда оставалось для меня лишь средством: средством запечатления или же одним из инструментов познания, но фетишизировать искусство, превращать его в символ веры, в объект страстного почитания — к этому я не склонен. Я также вполне равнодушен к своей роли в искусстве: мне безразлично, кем объявят меня историки и долго ли будут помнить меня потомки … хочу я от него вполне конкретных вещей — любви и денег. Первое важнее второго». «Эксгибиционист» составит отличную пару «выстрелившему» четыре года назад сочинению Александра Бренера «Жития убиенных художников», эти два произведения являются проводниками двух совершенно противоположных стратегий, и дело тут далеко не только в коммерческой успешности, как раз-таки этот фактор мобилен в зависимости от ситуации. Любому, кто собирается заниматься тем, что именуется «современным искусством», следует поместить своё тело между двумя этими книгами и посмотреться в зеркало. Его путь будет протекать где-то между ними, если, конечно, не придумать способ обойти законы гравитации.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу