Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2021

s

Наташа Романова

Все исключено

Валерий Былинский
Все исключено

Другие книги автора

В голом виде в Мавзолей

В соответствии с типами мужла литературные персонажи тоже подразделяются на ряд типажей:  "тупой лох", "отсталый обсос", "душный пенснарь", "шиномонтаж" и "унылый луняра". Персонажу этой книги 33 года, он работает в нефтяной кампании (чем там занимаются? Конечно, "вентилями,  клапанами, перекачкой нефти"),  имеет привычки потребителя новой формации (кофе с корицей, отдых в Греции),  не являясь при этом ни хипстером (работает на корпорацию и не в теме актуальной культуры), ни мажором (его "перентА"  не "крутые совки", а малоимущие советские хиппари). То есть это унылый луняра: на работу ходит с портфельчиком, боты протирает бархатной тряпочкой, любит реалити-шоу ("на западе шоу поинтересней и посмешнее чем у нас") и уважает нетупые сериалы: «Во все тяжкие», «Мост», «Мозг», «Фарго», «Черное зеркало». Музыку предпочитает олдовую, как какой-нибудь пенсионер: Юрайхип, Пинкфлойд, Квин, Лед Зеппелин, Дип Перпл, Битлз, Криденс (особенно выделяет Дорс). Из музыки другой формации упоминается британская инди-группа «Cherry Ghost»  и полуэлектронный психофолк достойного финского коллектива «Paavoharju», альбом «Yha Hamaraa» (для тех, кто в теме).

Не считаясь социопатом (перспективный сотрудник, метит в Газпром), бедняга питает биологическую неприязнь к человечеству в целом и ко всем окружающим в частности, сопровождаемую жаром, блеватроном и проблемами с сексом ("от вида людей тошнило, скрючивало в спазмах от отвращения и поднималась температура"). Поэтому он приобретает тур в неведомые дали по системе «все исключено». Это значит, что "компания обязуется исключить для клиента все, что может нарушить его одиночество", но вместо отдыха на финской природе за вычетом всяких противных рож происходит неожиданное и неприятное палево.  Оказывается, он угодил в ловушку, где не только  ни одной живой души, но и время течет иначе: две недели превратились в 38 лет, и придётся чалиться в гордом одиночестве до глубокой старости. Зато вокруг потребительский рай: магазины с лежащим в свободном доступе ассортиментом, рестораны и бары, даже Мавзолей открыт – действие, вернее, его отсутствие, переносится в столицу, тоже бездушную. Вокруг все ломится от еды и бухла, а народу никого. Можно сколько влезет потреблять всё  добро, чем невольный пленник не переставая и занимается, как настоящий русский человек (корректнее  будет сказать "как сделал бы на его месте любой"): "налакался тогда коньяка и кальвадоса…"

При таком раскладе автору, наверное, трудно занимать героя чем-нибудь еще. Это та еще сверхзадача – в полном отсутствии других действующих лиц создать полноценную литературную реальность, где герой вынужден находиться наедине с собой в одно лицо и при этом ему делать абсолютно нечего. Ладно бы еще, если бы могла себя проявить враждебная среда, посылая хоть каких-нибудь собак или пауков, но это будет не по правилам. Поэтому автор все время заставляет пленника вечности и творческого замысла то жрать, то бухать, то все сразу: "Проснувшись, Гаршин отлично пообедал: суп из морепродуктов, паэлья, греческий салат, два бокала белого вина (коробку с едой привез из «Траттории» вчера вечером). На десерт кофе с корицей, штрудель и ямайский ром со льдом".

"Гаршин взял в супермаркете «Седьмой континент» несколько бутылок крепкого алкоголя, от джина до кальвадоса, открыл все бутылки и понемногу из каждой отпил".

Что делать дальше? А теперь-то как герою убить время, а писателю – освоить необъятное пространство текста? Вот, например, можно еще сон описать. И дальше идет нудное, как гул самолета, и длинное, как транасатлантический перелет, описание, как десятки клонов Ленина (сон навеян, видимо, посещением Мавзолея) сидят в самолете. Но и сон рано или поздно кончается. Что дальше?  "Алексей вынул из холодильника и откупорил бутылку холодного «Козела», с наслаждением выпил почти всю". Все снова покатилось по наезженной колее: "В гастрономе он выбрал себе бутылку «Будвайзера», откупорил (…) разогрел себе сосиску в павильоне «Хот-дог», заправил сэндвич сырным соусом, кетчупом и горчицей, откупорил упаковку салата с тунцом. Неспешно (…) позавтракал, запивая новой бутылкой пива".

Хорошо сейчас писателю, взявшемуся за толстый роман. Не хуже, чем Гоголю. Фастфуды, салаты, блюда в ассортименте, а также разный пивной и коктейльный крафт, не говоря уже о многообразии вин – сейчас всего валом. Есть, чем занять героя, а особенно себя, циклично распределяя по тексту ряды гастрономических перечислений. Незавидна была доля советских писателей времен брежневского дефицита: что они могли описать, кроме как бутылку водки, хвост селёдки и пачку пельменей.

На время перестав бухать и жрать, незадачливый клиент пускается в размышления. Можно ли, например, посрать посреди площади, раз все равно никого тут нет, или пойти в кусты? Или: а что, если раздеться и в голом виде пойти в Мавзолей. А что, если в церковь? А подрочить? "Теплая еще капля падает ему на грудь, он снимает семенную жидкость пальцем и смотрит ее на просвет. Словно в микроскоп". «А ведь там человек…» тихая мысль". Ничего так не доставляет, даже олдырский музыкальный олдскул, как подобные "мысли": обо всем говорится более чем серьезно, обстоятельно и душно. 540 страниц – не таракан начихал. И 38 лет одиночества – размах огромный. Всё это время бедолагу надо чем-то занимать. Он там рассуждает о мирах, и без того вязкое содержание тонет в возвышенных пассажах уровня взявшейся за перо старшеклассницы: "их тела, подчиняясь планетарному циклу движения всех земных и космических тел, мягко соединились, слились и проникли друг в друга. Их души тоже прикоснулись друг к другу и обнялись. Жаркая влага рождения, жизни и смерти заструилась в сосудах их тел".

 Главная стилистическая особенность произведения – полное отсутствие какой-либо иронии, здесь не место чувству юмора. Потому как нечего зубоскалить: речь идет о серьезных вещах: людей надо любить, без них плохо: "человеку нужен человек". Мысль глубокая, поражает своей новизной, как и описания действий и отправлений в "приличных" и "целомудренных" выражениях, от которых тянет не "вырвать", как здесь конвенционально написано ("едва сдержался, чтобы НЕ ВЫРВАТЬ"), а именно блевать. Например, вместо "дрочит" автор употребляет изящное выражение "кажется, он что-то делает со своей плотью". Никаких некультурных и отвратительных слов, как "жрать", "бухать", "блевать", "посрать", "дрочить" и  "ebatьcя" автор себе не позволяет. А всякой  физиологии и размышлений о ней (за неимением других развлечений) здесь хватает. Но писатель держит марку высокой культуры, поступая, как дама приятная во всех отношениях,  которая вместо "я высморкалась" говорит "я облегчила себе нос" и "я обошлась посредством платка". Если прикрывать себе рот белым платочком, разглагольствуя о всяких гадостях и интимностях, они от этого не станут менее гадкими и интимными, но зато намного прибавят скабрезности: "этой натурщице я раздвинул бы ее длинные загорелые ноги. А что! Приеду, займусь". Вот страдалец вспоминает, как пришел к коллеге на рюмку чая: "…все шло к тому, что они должны переспать (…) Наташа начинает читать стихи (…) Гаршин просунул руку между ее прохладных коленей (…) и как Алексей ни старался (…) так ничего и не случилось". А при описании сцены в такси трудно сдержаться "чтоб не вырвать": "его пальцы были уже у нее внутри, а ее тонкие прохладные пальцы расстегнули молнию его джинсов. Оба кончили с тихим стоном…". Ну и так далее.

Гоголь все это  заметил еще в свое время. Как будто и не прошло с тех пор 200 лет. "…дамы города N. отличались (…) необыкновенною осторожностью и приличием в словах и выражениях (…) ни в каком случае нельзя было сказать: «этот стакан или эта тарелка воняет», а говорили вместо того: «этот стакан нехорошо ведет себя» (…)чтоб еще более облагородить русский язык, половина почти слов была выброшена вовсе из разговора…"

Вот это как раз не мешало бы сделать в отношении данной книги, но не для того, чтобы ее еще более облагородить, а просто чтобы сократить. Амортизация от издания такого толстого романа на бумаге навредит окружающей среде куда больше, чем читателю. Спасение же читателя дело рук самого читателя.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу