Татьяна Соловьева

Дядя Джо. Роман с Бродским

Вадим Месяц
Дядя Джо. Роман с Бродским

Другие книги автора

Вадим Месяц "Дядя Джо. Роман с Бродским"

Книга Вадима Месяца «Дядя Джо. Роман с Бродским» вышла к 80-летию со дня рождения Нобелевского лауреата. Совпадение? Не думаю. Однако объяснять всё исключительно привязкой к информационному поводу, как иногда пытаются, представляется некоторой натяжкой.

Месяц писал автофикшн ещё до того, как это стало мейнстримом. И «Дядя Джо» – снова в этом жанре, подкупающем своей подлинностью и искренностью, даже если на самом деле он под эту искренность талантливо маскируется. Вопросом: «Зачем автору Бродский?» – задался едва ли не каждый из рецензентов. Не будем отступать от общей тенденции и мы. Героев в книге действительно много, в том числе вполне узнаваемых, однако в заглавие вынесен именно он, и это вполне объяснимо. Бродский – исключительное явление, некий экстремум описываемой литературной среды, и потому акцент неизбежно смещается на него.

Книга Вадима Месяца – это роман странствий, герой путешествует не только из России в Америку, но и по литературному миру, в котором его собеседники приобретают те или иные архетипические черты. В пространстве романа они не самоценны, важны не сами по себе, а как сложная система отражателей, работающая с образом главного героя. В «Дяде Джо» есть черты и философского, и плутовского романа, и даже гонзо-журналистики. Но при очевидных кивках в сторону и Эдуарда Лимонова, и даже Генри Миллера, это прежде всего проза поэта, работающая в общем со стихами семантическом поле. Совсем не такая, как эссеистика Бродского, но всё же имеющая её в виду в качестве претекста, культурного бэкграунда.

Про Бродского написано много, очень много – воспоминаний, дневниковых заметок, художественной прозы. Эта книга выделяется из всего массива тем, что она… не про Бродского.

Роман построен по принципу детективов или авантюрного кино: нам известен определённый набор фактов, но от того, что к ним добавит автор, будет зависеть общая картина. Иногда она радикально отличается от наших изначальных представлений. Вадим Месяц комбинирует вымысел с реальностью, и то, что получается, больше всего напоминает сон, когда наряду с реальными людьми в реальных обстоятельствах происходит что-то совершенно фантасмагорическое.

Месяц играет с пространством в странную игру: он даёт очень конкретные ориентиры, но все эти ориентиры оказываются абсолютно бессмысленными и бесполезными, потому что на самом деле «геотеги» совершенно не важны, важно исключительно путешествие души и мысли. «Поэзия – избавление от эгоизма», – пишет Месяц, имея в виду, что стихи рождаются «помимо», из ноосферы и коллективного бессознательного. С этой точки зрения автофикшн – это возвращение к эгоизму, потому что он предполагает концентрацию на себе. Даже в виде анекдотов, историй, баек (например, о том, как в предвыборной гонке на Урале Ельцин одержал победу над отцом героя). Герой – мачо и мажор – аттестует себя Бродскому: «Я романтик, Иосиф Александрович. Идеалист. Последний герой». И правда, кажется, последний – какой идеализм в России середины 90-х?

Эпиграфы к книге подчёркнуто эклектичны: Лао Цзы, Ильф и Петров и Квентин Тарантино. Тарантино здесь особенно показателен – вся эта эклектика и фантасмагория совершенно в его духе.

В художественной литературе и воспоминаниях разных авторов Бродский вольно или невольно возводится на пьедестал. С пиететом и восхищением о нём пишут Сьюзан Зонтаг и многие другие крупные мыслители ХХ века. Пётр Вайль рассказывал, как однажды Иосиф Александрович пришёл на день рождения к их общей знакомой и стоял один, рассматривая картинки на стенах, в то время как вся остальная компания почтительно не решалась к нему приблизиться. Этот образ – Бродский со всеми, но при этом подчёркнуто один – совершенно типичен. Вадим Месяц в своём романе эту дистанцию сознательно и акцентированно нивелирует – это разговор на равных. Кто-то увидит в этом амикошонство, кто-то – литературный приём, но факт остаётся фактом: «Подборку его стихотворений я увидел впервые в журнале «Огонёк» – и скривился. В поэзии я искал живой, искрящейся фактуры. Выхода за пределы бытового сознания… Постепенно я привык к этим отстранённым интонациям, где скепсис мешается с горечью, но свет в конце туннеля всё-таки брезжит».

«Дядя Джо» – роман о внутреннем мире, о пространстве и времени, но в реальности сна. Очень точные и конкретные реалии вступают в нём в причудливые отношения, воссоздавая мерцающее сознание поэта, которое выхватывает яркие детали окружающей действительности и переплавляет их в поэтические образы.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу