Наташа Романова

Никто не вернется

Кирилл Рябов
Никто не вернется

Другие книги автора

Выпадали друг за другом, как молочные зубы

Писателей "в полном расцвете сил" литературная геронтократия снисходительно держит за "совсем молодых" и "подающих надежды", будто выдает аванс в бухгалтерии за первую публикацию в студенческой газете. "В расцвете сил" в контексте нашего чахлого города сильно сказано, но тем не менее до возраста автора Кирилла Рябова  Гофман и Шелли, а также некоторые из "местных" классиков (Белинский, например) даже не дожили, а Сартр, которого здесь будет уместно вспомнить ещё раз, к этому возрасту уже несколько лет как успел написать "Тошноту".

Нерядовое сюжетообразующее событие в повести "Никто не вернется"  происходит сразу и становится сильным композиционным дебютом, деморализующим ударом. Такой прием часто используется в абсурдистской литературе, которую наследует  поэтика Рябова, но мало кто из членов большого жюри этого и прошлого сезонов (кроме Хлебникова и отчасти Белякова и Леонтьевой) это заметил. И новую книгу, и вошедшую в прошлом сезоне в короткий список повесть "Пёс" заценили, в основном, как очередной виток реализма, называя "социально-заостренной прозой"; А. Снегирев яростно уверяет воображаемых оппонентов: это не "чернуха", аргументируя, что  автор  пишет "о жизни миллионов" (забыв или не подозревая, что жизнь миллионов-то как раз и есть то самое, чем не является рябовская проза). Новая книга содержит не только повесть "Никто не вернется'", но и  рассказ "Где Лиза?", которого бы здесь очень не хватало. Редкий случай, когда добавленный к повести рассказ бывает органичен и даже необходим: чаще всего это выглядит как дополнительный бонус и инородный довесок, который положили для объема. В обоих текстах нет ничего похожего ни на остросоциальную прозу, ни, тем более, на "чернуху" – от этого архаичного слова в контексте современной культуры уже пора отказаться: сегодня его давно нет в картотеке читателя новой формации, так что полемика насчет "чернухи" надумана.

Домохозяйка ждет с работы примерного положительного мужа, а он вдруг "нашёл где-то на помойке грязного, вонючего и сумасшедшего бомжа, привёл домой и сказал, что тот будет жить с нами. Мол, надо ему помочь". Мотивация следующая: "если каждый отдельно взятый человек протянет руку хотя бы одному утопающему, глядишь, наступят счастье, мир и любовь". Может, такое и возможно (есть информация про волонтёрку, которая так и поступает), но мы обсуждаем конкретный текст. В рамках текста эта ситуация является стопроцентно абсурдной, не потому, что муж "сотворил дичь", а потому что  в данной художественной реальности подчеркнуто нарушены все причинно-следственные связи, а сама она быстро начинает рушиться по принципу домино. В результате абсурдной реализации избитого нравственного стереотипа ("помоги ближнему") происходит  деградация, а затем и последовательная тотальная деконструкция реальности: после ссоры  наступает смерть старухи, вследствие этого распадается брак, затем рушатся надежды на новые отношения и на любовь, героиня с бомжом как бы меняются местами, затем гибнет и сам муж. Наступает распад, обнуление бытия: надежда на божью помощь оборачивается ряженым ненастоящим священником; последнее прибежище, трамвай, везет не к дому, которого, возможно, уже нет, а в сторону леса, то есть  в небытие, в смерть, и оттуда возврата не будет, так как возвращаться некому: ноль умножается на ноль.

У Виктора Ерофеева есть рассказ с аналогичным сюжетом "Жизнь с идиотом". Налицо формальное сюжетное сходство (муж приводит в дом взрослого идиота жить, тот живёт, устраивая дестрой, рушатся отношения, и наконец идиот убивает жену). Тем не менее сравнить эти две вещи никак нельзя даже несмотря на то, что язык повести Рябова принадлежит ХХ веку. Но его проза не про театр абсурда, не про жесты, как у Ерофеева, а про мир, "где чувство абсурдности поджидает на каждом углу", как не только у  Камю, но и у бодрого американца Доналда Бартелми, где бессмыслица и есть все существование человека, состоящее из мелочей и деталей повседневности. Чем больше в тексте ощущается привычность, обыденность ("у мусорного контейнера дворник в оранжевом жилете рубил топором стул", бомж стоит у магазина "Белорусские продукты"),  чем убедительнее и детальнее изображается повседневность (тряпка с хлоргексидином, песня Цоя в голове, узбек в красном жилете в подсобке магазина), тем быстрее нарастает опустошение и нелепость происходящего. Вариации на тему  адаптированной под расхожий  стереотип заповеди абсурдны в гротескном механическом тиражировании каждым из тех, кто узнает о поступке. Все в один голос транслируют идиотичную пустоту нравственного штампа – от матери до полицейского и росгвардейца в коридоре отделения: "у меня получилось воспитать порядочного и доброго человека" (мать); "думаю, если бы каждый отдельно взятый человек протягивал руку помощи тем, кто нуждается, то мы жили бы совершенно иначе. Не только у нас в России, но и во всем мире" (полицейский); "если каждый отдельно взятый человек протянет руку помощи нуждающемуся, то мир изменится" (росгвардеец).

Актуализация бессмысленности нравственного закона и демонстрация нелепости и комизма его прямой реализации характерны как раз для абсурдистской литературы, а никак не для произведения социальной направленности. В рамках условной реальности текста это выглядит одновременно жутко и комично, как изображение прямого смысла какого-нибудь фразеологического оборота ("съел собаку" или "кровь из глаз" ) – задание, которое выполнял каждый школьник.

Внутреннее чувство экзистенциального ужаса точнее всего можно передать словом «Тошнота», что и сделал другой известный французский писатель. Но приоритет в авторстве этого соответствия принадлежит не Сартру, а  Хармсу: широкоизвестная микропьеса "Неудачный спектакль", где всех рвёт, написана на четыре года раньше. Неудивительно, что персонажи повести Рябова постоянно испытывают тошноту:

"Ульяна закрыла глаза и провалилась в эпицентр тошнотворного урагана".

"А потом стало хорошо и тепло. Тошнота исчезла".

"Давно ему не было так тошно".

"– Меня тошнит.

– И?

– Сейчас вырвет".

"Выпив, Ульяна почувствовала лёгкую тошноту".

Ввиду ограниченности  задачи нет возможности подробно разобрать отличный рассказ "Где Лиза?". Скажу, что он выдержан в единой стилевой и художественной  норме с повестью (что и делает книгу книгой, а не сборником прозы) и точно соответствует формуле Камю: "Иррациональность, человеческая ностальгия и порожденный их встречей абсурд – вот три персонажа драмы, которую необходимо проследить от начала до конца со всей логикой, на какую способна экзистенция".

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу