Татьяна Леонтьева

На берегу Тьмы

Наталья Соловьева
На берегу Тьмы

Другие книги автора

«Жить своим умом» VS «слушаться мужа»

Прежде чем говорить, удалась книга или нет, стоит определиться с тем, в каком ряду мы ее рассматриваем, на какие образцы автор ориентировался. Если автор равнялся на «Тихий Дон» (отсылки к нему есть), то скажем сразу — затея провалилась. А если на романы Гузели Яхиной — автора можно поздравить. «На берегу Тьмы» ничуть не хуже «Зулейхи» и вполне заслуживает такого же коммерческого успеха и экранизации.

С «Зулейхой» роман Натальи Соловьевой роднят две особенности. Первая — сама тема. И там, и там главная героиня — простая неграмотная крестьянка, которую выбрасывает с ее «женской половины» в бурную самостоятельную жизнь сила истории. Зулейха открывает глаза в результате ссылки и репрессий. А Катерина, героиня «Тьмы», переживает по полной программе все катастрофы XX века: Первую мировую, революцию, гражданскую войну и Великую Отечественную — и в этих страшных обстоятельствах тоже волей-неволей начинает обретать собственный голос.

Вторая особенность — это определенный перекос качества текста от начала к концу. В «Зулейхе» самое ценное сконцентрировано в начале: описание татарского быта, нравов, жизненного уклада — имеет не только этнографическую ценность, но и художественную. А дальнейшие злоключения героини выглядят уже не так интересно и убедительно.

Нечто подобное мы наблюдаем и в романе «На берегу Тьмы». Книга как будто делится на две части: дореволюционную и советскую. Но если первые 266 страниц отданы описанию всего пяти лет (1912–1917), то последующие 198 страниц — двадцати семи (1918–1945). Почувствуйте разницу. Немудрено, что первая часть на фоне второй выглядит некой ретардацией, а вторая по сравнению с первой — сжатой гармошкой.

Хотелось бы верить, что это такой авторский прием: показать разную скорость времени. В дореволюционном раю время тянется бесконечно, неспешно, а после революции всё летит под откос, от катастрофы к катастрофе, героиня не успевает и опомниться… Но увы. Скорее всего, мы имеем дело с небрежностью, продиктованной личными симпатиями и вкусами автора.

Складывается впечатление, что автор питает глубокий и неподдельный интерес к дворянскому и крестьянскому дореволюционному быту, а к советской эпохе испытывает отвращение. Подходя к написанию романа, Наталья Соловьева, возможно, уже сложила для себя образ старины, опоэтизировала его и захотела развернуть в таких колоритных декорациях любовную историю. Далее для воплощения задумки, конечно, пришлось исследовать эпоху, чтобы не получилось развесистой клюквы. С задачей Наталья справилась, и об этом говорит не только длинный перечень благодарностей в конце книги, но и сама живая среда, которая с любовью воссоздана в первой половине книги. Возможно, эрудиты отыщут довольно ляпов и несуразиц, но массового читателя здесь ничто не покоробит. Я нашла всего одну ошибку: слово «ужо» используется в значении «уже». А в целом даже и речь героев выглядит вполне естественной — укладывается в наши представления о том, как говорили в начале XX века.

Убедительно изображено всё: жилища, одежда, обряды, работы. И все эти этнографические знания вплетены в сюжет не для галочки, а осмысленно. Любые поверья, которые упоминаются, отражают сознание героя и идут на пользу его психологическому портрету. Любые традиции, которых касается автор, всегда работают на сюжет и символику, а не просто выведены где-то на заднем фоне, «чтобы было».

Совсем не то ждет нас после рубежа 1917 года. Там под откос полетят не только судьбы героев, но и былое бережное отношение автора к среде, и психологизм, и мотивации героев. К исторической достоверности тоже появятся вопросы. Автор не стал погружаться еще и в исследования революции, войн и репрессий, чтобы обогатить текст деталями. Поэтому нам, читателям, придется довольствоваться условными фигурами и условными сценами. Условные революционеры-рабочие-крестьяне (все животные), условные красноармейцы (изверги), условные чекисты (садисты)… Все обозначены схематично и выкрашены одной черной краской, без полутонов. Для каждой эпохи — один-другой «знаковый» эпизод: вот красноармейцы отбирают зерно, вот в сталинские времена арестовывают невиновного человека, вот немцы стоят в деревне и портят местных девок… Автор как будто теряет запал и продолжает писать книгу по инерции: раз уж начато, то должно и продолжиться, и закончиться. Но продолжать и завершать приходится в той эпохе, которая автору и противна, и неинтересна: а потому зачем рассусоливать… Золотой век миновал, а в этом, железном, ничего хорошего не может быть по определению. Ради чего, спрашивается, и стараться.

В первой части автор пристально следит за своими героями, передает мельчайшие движения их души. Во второй — лишь пунктирно обозначает жизненные вехи: убила немца, устроилась работать библиотекарем, похоронила сына. Что там, какие переживания за этим стоят? Одному Богу известно.

«Развитие» героев происходит гигантскими скачками: в первой части дети Катерины — еще несмышленые, во второй предстают перед нами взрослыми, готовыми людьми. События их жизни перечисляются буквально через запятую, и при такой спрессованности информации мы не успеваем ни привязаться к героям, ни поболеть за них, ни прочувствовать обозначенные трагедии. Автор попросту не оставил себе и нам места для литературы и довольствуется синопсисом.

Композиционный перекос плачевно сказывается и на содержании.

В книге звучат две главные темы: любовь и женская эмансипация. Темы эти тесно переплетаются. У Катерины в жизни было две любви: истинная и ложная. Истинная — это Николай Вольф, дворянин, берущий Катерину в няньки. Несмотря на принадлежность старому миру, Николай предлагает весьма прогрессивную любовь и демонстрирует отношение к женщине как к равной. Свою нелюбимую жену он спокойно отпускает к любовнику. Уходя на войну, делает Катерину управляющей имением. Учит ее обращаться с оружием. Обучает грамоте. Усмиряет свою страсть и, вместо того чтобы накинуться на бедную крестьянку и овладеть ею, предоставляет ей право выбора, право самой выбирать свою судьбу, самой принимать решения. «Силой никто принуждать не может», «Живи своим умом», — советует он Катерине.

Ложная любовь Катерины — это Александр Сандалов, управляющий имением, ставший ее мужем. Несмотря на то что он моложе Николая и интересуется марксизмом, его взгляды куда патриархальнее: сам образованный, он считает, что учиться женщине необязательно, жена «должна слушаться мужа». В течение жизни не раз принимает решения за Катерину, идущие ей во вред, и даже поднимает на нее руку.

Что получается из этой расстановки сил: Катерина делает неверный выбор в пользу ложной любви — и жизнь проживается напрасно. Начавшаяся было эмансипация где-то на полпути затухает и сходит на нет. В конце книги Катерине еще нет и пятидесяти, а жизнь уже утратила смысл: умерли и нелюбимый муж, и любимый Николай, и любимый сын. Второй сын, нелюбимый, стал монстром в НКВД, дочь — прижила ребенка от немца и спилась. Работа в библиотеке как смысл жизни? Ну, знаете ли…

Впору лезть в петлю. Удерживает в жизни только немецкий внук, который без нее пропадет.

И совершенно неожиданно к этой ситуации приделывается вот какой финал: «Катерина почувствовала, что нужна таким же, как она, одиноким женщинам, которым предстояло поднимать страну после войны. Она больше не жалела себя. Силы возвращались. <…> …Она, незыблемая, оставалась на месте. Потому что поняла наконец, что женщины — основа всего. Как земля. Мы и есть земля».

Слова, конечно, красивые, но верится с трудом. Представьте: женщина узнаёт о смерти мужа и о смерти любимого, в которой, по сути, и она отчасти виновата. (Николай вернулся за ней из эмиграции, чтобы спасти от голода, она отказала ему, а Александр сдал бывшего барина большевикам.) И что же? До того ли ей, чтобы поднимать страну и думать еще о каких-то там одиноких женщинах?

«Силы возвращались». А где были эти силы, когда требовалось принять волевое решение, уйти от мужа, выбрать наконец свою истинную любовь? Выходит, что Катерина эмансипировалась-эмансипировалась, эмансипировалась-эмансипировалась, да не выэмансипировалась. И сама счастья не получила, и другим его не дала. На этом фоне строки о «силе» и «основе» звучат инородно. Это мысль, которая проговаривается автором прямо, но никак не вытекает из общего сюжета.

А что вытекает? Да совершенно противоположное. Настоял бы Николай на своем, взял бы в охапку, перекинул через коня — гуляла бы Катерина по бульвару Осман и в парке Монсо, а не выживала бы в загаженной мухами и мышами избе. Дай женщине «жить своим умом» — сделает неправильный выбор, себя и тебя погубит. Кто разберет этих женщин? Сами не знают, чего хотят.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу