Аглая Топорова

Прощай, Анна К.

Лера Манович
Прощай, Анна К.

Другие книги автора

Лера Манович «Прощай, Анна К.»

«Прощай, Анна К.» является своего рода феноменом. Для меня, по крайней мере. Честно признаюсь, до знакомства с творчеством госпожи Манович я не представляла себе, что можно написать около 40 рассказов по одной и той же технологии. Типа как упражнения по учебнику русского языка или упоминаемые в рассказе «Будь тут, будь рядом» шахматные задачи. Попробую показать, как эта технология работает.

Прежде всего, конечно же, хлёсткая первая фраза.

По всем инструкциям для писателей она должна привлекать внимание. «Все женщины после сорока слегка двинутые» - сообщает нам первое предложение рассказа «Чокнутые»: интересно, сознает ли авторка различие между «чокнутыми» и «двинутыми» и можно ли поменять их местами без потери для творческого замысла.

«— Надо, чтоб все влажно было, все-все было влажно, — говорит Валя и давит, и давит из тюбика крем на большую ладонь. — Женщина влажной должна быть, мужчина — сухим и стойким»,  -  начинается рассказ «Влажная Валя».

«Когда пришел батюшка, решились снять крышку с гроба», - так завлекает Манович в рассказ «Мокасины».

Удивительнее всего эффект первой фразы работает в рассказе «Бабье лето»: «Тот день Андрей Петрович, полковник в отставке, запомнил навсегда» - нормально, казалось бы. Только вот дальше практически на глазах у властного и высокомерного полковника погибает обожаемая единственная внучка, в смерти которой он, разумеется, винит себя. Ненависть Андрея Петровича к самому себе доводит его до онкологического заболевания, лечиться полковник отказывается и умирает. Впрочем, перед смертью ему является внучка, весело вернувшаяся из магазинчика, куда дедушка послал ее за сметаной, а не погибшая под строительными лесами. Хочется сообщить авторке, что хлёсткая фраза в начале рассказа все-таки должна соответствовать его содержанию: событие, которому посвящен текст, полностью меняет жизнь героя и всей его семьи, вряд ли такому ходу вещей соответствует пафосное, но беспредельно банальное «запомнил навсегда».

Следующий пункт инструкции – больше парадоксальных сравнений  - решается Манович совсем по-простому и даже с легким плагиатом: «Мой отец, наполовину еврей, наполовину небогатый инженер». Если бы героиня Манович не рассказывала о советском детстве, я подумала бы, что она просто очень молода и не помнит афоризма В.В.Жириновского «По матери я русский, а по отцу – юрист». Но судя по ужасающим описаниям перестроечного обнищания, оскотинивания и распада отдельно взятой семьи («Голубой дог»), не помнить такого рода шуток она просто не может. Евреям, кстати, посвящены в книге несколько пассажей, приводить которые я не решусь из соображений политкорректности, а также из отвращения к антисемитизму.

Другие метафоры Манович тоже выполнены по нехитрой рецептуре - «аппетитная духота», например, или совсем уж занятный перевертыш «Получила несколько небольших, но солидных [литературных] премий» («Немец») – интересно, что бы это означало, и к каким премиям, по мнению авторки, относится «Нацбест». Надеюсь, что и к большим и к солидным.

Ну и третий, уже не рецепт, а практически заповедь грамотного автора. Больше ада, как говорится, больше ада.  Конечно, текстами об ужасах жизни и человеческой мерзости сейчас мало кого удивишь, но Манович это удается. Удается в том смысле, что ее герои страдают сами и мучают других без малейшего соответствия логике сюжета и характеров, исключительно по воле авторки, которой почему-то необходимо, чтобы ее герои были подлецами, насильниками, жертвами. Простенькая бинарность почти каждого персонажа невероятно утомляет: если он был хоть чем-то симпатичен окружающим и читателю, то на следующей странице он обязательно совершит какую-то невообразимую гадость. Милый дедушка из рассказа «Усы» отрубает клюв вороне. Галантный ухажер из «Чокнутых» оказывается карьеристом, сексуально обслуживающим немолодую преподавательницу. Любовник из «Медузы» трогательно заботится о второй участнице многолетнего адюльтера, попавшей в больницу с неспецифической реакцией на ожог медузы, и прямо в больнице предается воспоминаниям о том, как отправлял ее же на аборт, в то время как его жена тоже ждала ребенка. Посетитель бассейна, склеивший в том же оздоровительном комплексе дамочку, приглашает ее в гости, где грубо склоняет к оральному сексу, а потом еще и дает ей денег «за унижение» («Христос воскресе»). Даже малолетний отдыхающий, ухаживающий за 12-летней шахматисткой, и тот, на прощание умудряется вложить ей в руку собственный член («Будь тут, будь рядом»). Вообще отношения полов в версии Манович чудовищны до неправдоподобия. Такое ощущение, что авторка собрала все самые гнусные байки про «мужиков-козлов» и «женщин-шлюх», но вместо того, чтобы искать им какие-то оправдания – среда заела, детская травма, «так получилось» в конце концов – удесятерила всю эту чернуху и полностью расчеловечила своих героев. И хотя с самого начала особой симпатии они не вызывают, воля автора заставляет их сеять еще больше какого-то бессмысленного даже не зла, а пошлой ненависти к себе и друг другу. Тут важно отметить еще и то, что персонажи Манович все время находятся в мелкой бытовой сваре: матери и дочери не упускают шанса подгадить друг другу, любовники просто не понимают, что держит их вместе, кроме какой-то обреченности друг на друга, замешанной на взаимной брезгливости («Малибу»).

Пересказывать все 37 текстов нет ни малейшего смысла, они примерно одинаковы. Но все-таки на этом фоне выделяется «Красивая жизнь Лерыча». Здесь следование приему «больше ада» доходит просто до бесчинства: гулящая бездомная рожает от другого бездомного «глухонемого дебильного мальчика», но вскоре бросает обоих, зато бездомный подбирает прелестного породистого щенка (по описанию кокера или ирландского сеттера), казалось бы, жизнь отца-одиночки становится чуть повеселее, но тут в муках умирает собака, а его самого обвиняют в убийстве; глухонемой мальчик попадает в рабство к страшной и злобной старухе, которая просит с ним милостыню по вагонам, а он вспоминает прекрасный мир с маминой сиськой, рыжей собакой и добрым отцом, но не может произнести ни слова, а лишь мычит и пускает слюни. Занавес.

По пересказу может показаться, что это хорошая проза, но, увы, это технология, примененная без малейшего чувства меры, стиля и формы. Любители такого чтения, конечно, находятся, но хотелось бы, чтобы в жюри Нацбеста их не оказалось.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу