Ольга Погодина-Кузмина

Под навесами рынка Чайковского

Анатолий Гаврилов
Под навесами рынка Чайковского

Другие книги автора

ВЛАДИМИРСКИЙ МИНИМАЛИЗМ

Сразу чувствуешь симпатию к автору, который пишет:

«С некоторых пор я перестал интересоваться литературой. Я переключился на вполне конкретное дело. Сантехника, кровельные материалы, лекарства, прочее. В связи с чем, вероятно, я почувствовал, что есть и другая жизнь».

Всем нам следует брать пример с Анатолия Гаврилова. Думай долго, говори мало, печатай редко — чем не девиз для современного мыслителя?

Перед нами небольшой том заметок, размышлений, рассуждений о жизни, отсылающий к Элиану, Ларошфуко, Розанову и многим другим в перспективе веков. В книге есть черно-белые иллюстрации, напоминающие то ли следы птичьих лап на снегу, то ли японские иероглифы. Одним словом, прекрасное коллекционное издание, такую книгу приятно иметь в библиотеке — лучше с подписью автора. Можно перелистывать время от времени, читать с любого места, ощущая плотность языка, извилистость мысли, насыщенность образов автора, которого многие считают классиком минималистической прозы. 

Подзаголовок - «Выбранные места из переписки со временем и пространством» - задают философский вектор размышлениям Гаврилова. Пространство в книге сквозное, время неопределенное, так как любая эпоха может дать повод для той сдержанной мизантропической тоски, которой пронизана каждая строчка.  

«Ветеран перманентных локальных конфликтов стоит среди цветущих садов, слышит долетающие из оврага трели соловья, и ему радостно, что он еще слышит и видит, и у него с собой есть, и он выпивает, и закуривает, и долго сидит на какой-то лавочке, а потом уходит домой».

В каком овраге стоит тот ветеран — у древнеримской Мезии, под Полтавой или в городе Владимире, где — если верить Википедии, живет автор — не существенно. Вернее, существенно именно то, что овраг этот существует имманентно времени и пространству, и это ощущение вневременности происходящего — пожалуй, главная ценность этого текста.

«Купил куриные потроха, сейчас приготовлю, дальше не знаю. Евгений Попов интересуется, где я их достал. Я признался, что достал по блату.

Вечером пришел сосед с предложением стрелять власть имущих, оружие есть, я помог ему дойти до своей квартиры».

Наверное, придется согласиться, что текст Гаврилова — чтение не обязательное, не дающее каких-то осязаемых итогов в виде отложившегося в памяти сюжета или удовольствия от постмодернистской игры.

Но продравшись через дуболомно-актуальные, тенденциозные, ангажированные повесткой феминистские и гендер-флюидные опусы, начинаешь ценить достоинства герметичного труда Гаврилова, где главной точкой в координатах абсурда и малозначимых событий все же является человек — дышащий, живой, узнаваемый. Человек, а не функция, и не гвоздь в крышку гроба русской словесности, который изо всех сил заколачивают иные из авторов длинного списка.

Герой Гаврилова — человек мыслящий, человек тоскующий и взыскующий, зоркий и отстраненный, обиженный и (не) смирившийся. Отчасти — человек пьющий, так как выпивке посвящено немало наблюдений.

А вот: «Антон Павлович Чехов, например, не пил».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу